Мой Бейрут. Прощай, оружие?

В эти дни военные - одна из самых заметных групп людей в Бейруте. От аэропорта до центра города, от правительственных зданий - до границы контролируемых "Хезболлой" южных районов города, - их видно везде. Даже улетая, последний человек, которого увидел на ночном летном поле - это солдат.



Сразу бросается в глаза, что солдаты вооружены разным оружием: одни небрежно придерживают за ствол М-16, другие поглаживают "Калаши"; изредка встречаются и другие - но эти два, безусловно, вне конкуренции. Нам очень быстро объясняют, что по Таифским соглашениям, положившим конец гражданской войне, все группировки (кроме "Хезболлы") обязаны были сдать оружие - и сдали его армии, откуда и разнотипность армейских вооружений.

Люди в форме и беретах разного цвета спокойно курят возле своих самоходок с разноцветными и разнофигурными эмблемами на них, лениво разглядывая проезжающие машины; преграждают дорогу барьерами и раздвигают, как гармошку, витки колючей проволоки (точнее, не колючей - а режущей, унизанной секирообразными лезвиями. Когда мы почти бегом продвигаемся по проходу шириной в полметра между двумя рядами колючки, Сергей предупреждает: "Осторожно, порежешься - очень долго не заживет"). Уже на второй день солдаты начинают казаться частью пейзажа.

Но - лишь до того момента, когда тебе надо пройти через охраняемые ими заграждения.

Полоса препятствий.

Наш водитель, помощник и проводник, Жорж, останавливается у барьера, несмотря на взмахи руками - проезжай, мол - одновременно открывая окно машины (и зажигая внутри салона свет, если уже темно). Громкое приветствие в адрес ближайшего служивого "Йа-ти-к(он)-Алла-фи" (по сбивчивым пояснениям - что-то вроде "Пусть Бог даст тебе силы"; обращение, по словам Жоржа, прежде всего к тем, кто занят нелегким трудом. Интересно до сих пор, как точно произносится и переводится). Начиная разговор, одновременно протягивает мне руку - и, уже зная механизм, сразу вкладываю в нее листок с вязью, печатью и садистски пристеплеренной фотографией - наша аккредитация. Часто срабатывает легко - обмен фразами, разглядывание документа, нас, салона; иногда - открытие багажника; потом барьер раздвигается - "Маннунак, хабиби!" - мы проезжаем.


Митинг на Площади Мучеников

Впрочем, чем ближе к лагерям протестующих - на Шатх-и-Шахада (площади Мучеников), но особенно - того, что на площади Риад Солх, у самого здания правительства - тем дольше занимают разговоры, тем чаще их результатом становится наматывание кругов вокруг эпицентра событий к другим въездам; тем выше тон голоса Жоржа и его собеседников. И тем чаще после десятиминутного препирательства, в ответ на мой вопрос - что, собственно, хочет человек в форме - Жорж, пожимая плечами, раздосадованно отвечает: "Я не понимаю, что он говорит".

В первый день мы (еще без Жоржа и без аккредитаций) долго пытаемся на площади, среди палаток, продавцов символики и демонстрантов, найти нужное нам здание. Задание не из простых: зданиям на площади присваиваются не номера, а названия; о нашем никто никогда не слышал. Цель находится с опозданием - окруженная колючкой, бетонными блоками и солдатами. Солдаты - по ту сторону заграждений, конечно. Прохода - нет. Зовем одного из них, фигура в форме движется к нам, после - отходит и зовет офицера. Офицер, в отличие от солдат - не спешит. Он идет к нам долго и вальяжно, засунув руку в карман. Здороваемся, спрашиваем, то ли это здание, что нужно нам. Он молча нас разглядывает, потом: "Нет. И я не знаю, где оно". Мы переспрашиваем, уверен ли он. Снова после паузы он спрашивает, из какой мы страны. Просит наши пресс-карты. Разглядывает. Снова спрашивает меня - откуда я. Опять услышав "Украниа", "Юкрейн" и "Украина", поворачивается к Сергею: "А ты откуда?" Снова молчит. Потом меняет гнев на милость: да, он знает здание, о котором мы спрашиваем, - но это не оно. Точно не оно. А чтобы найти нужное нам, надо пройти два квартала вперед и свернуть налево, и вот там...

Пройдя половину пути, понимаем, что нас тупо кинули - впереди нет вообще ничего. Темно и тихо. Мы уже безнадежно опоздали. Возвращаемся к присмотренному зданию - и натыкаемся на двух немецких журналистов. Они подтверждают: да, это именно оно, нужное нам строение, но с площади - не войти. Проход есть лишь сверху, от Сераля, пешком, для чего нужно было подъехать с совершенно другой стороны; да и без аккредитаций пытаться попасть внутрь - дело почти безнадежное. Ну ничего, пусть сегодня мы все пропинали - но теперь-то мы знаем, что и как.

На следующий день, после очень долгих расспросов, только что появившийся в нашей рабочей жизни Жорж, кружа от блокпоста к блокпосту, таки находит таинственный вход "сверху": пешком идти около двухсот метров. Их мы пробегаем: неспешная манера проверки документов и отсылание военными друг к другу сожрали и те небольшие запасы времени, которые были. На третий день сразу уверенно подъезжаем туда, наверх - где теряем более получаса, пока нас футболят от одного КПП к другому. В конце концов, оказывается, что на месте вчерашнего прохода - глухая стена из ежей, покрышек и колючки. Запускают же внутрь оттуда, где позавчера все было глухо - снизу, с самой площади.

Вначале смены топографии запретов и разрешений, бдительности и наплевательства кажутся обычным бардаком - каковым, видимо, и являются. В то же время быстро понимаешь, что лучшего способа запутать организаторов потенциальных нападений не существует: в постоянно меняющемся калейдоскопе почти невозможно спланировать ни пути подхода, ни отхода. Остается лишь вопрос - насколько эти изменения осознанны; или длительная война и непрекращающаяся цепь нападений вывела такую тактику на уровень инстинктов?

Мотаясь от одного блокпоста к другому, Жорж начинает тихо звереть. Впрочем, вне цейтнота он - дружелюбен к военным людям в форме (но не к полиции, которую презирает: "Ду ю ноу хау ви колл зе полис? Ви самтаймз колл зем тойлет пейпер!"), и иногда, здороваясь с офицером, делает легкое движение, напоминающее отдание чести.

Война окончена.

По вечерам, или в перерывах между работой, Жорж рассказывает свои истории; я быстро прекращаю попытки понять, где правда, а где - преувеличение, и просто слушаю. Мы сидим в очередной гостеприимной забегаловке; едим неимоверные порции манушей, кофте и прочих местностей, покупаемых Жоржем, пьем местное пиво - и слушаем. Жорж пошел в армию еще во время гражданской войны, 16-летним парнем, и - по его словам - был одним из множества телохранителей генерала Мишеля Ауна, в то время - полупризнанного президента страны. В 1990-том, рассказывает Жорж, сирийцы взяли дворец, в котором была семья и люди "Дженерала". Семье дали коридор для выхода; военных же, говорит Жорж, кого - убили на месте, а кого - арестовали и отвезли в сирийские тюрьмы. Жорж показывает шрамы на руках, на лице - "армейский нож"; Жорж говорит о пытках и избиениях в тюрьме. Жорж говорит - "Один год, два месяца и восемь дней - вот сколько я был там". Выпущенный, он вернулся в армию - "пока через пару лет они не вышвырнули меня оттуда". За что? "Несколько офицеров и намного больше солдат хотели привезти генерала Ауна из Франции, чтобы он мог стать президентом... для этого есть специальное слово, но я забыл его".


Сторонники генерала Ауна на митинге

Позже, ночью, в Интернет-кафе готовлюсь к завтрашнему интервью. Детали биографии. Подробности гражданской войны и - особенно - ее окончания. Я читаю о чуть ли не единственном, что сделала ливанская армия во время израильского вторжения в 1982 году - мобилизации одного из подразделений для защиты правительственных зданий; это было подразделение генерала Ауна. О назначении его на пост премьера (в нарушение традиции, по которой христианин должен быть президентом, но не может быть премьером), не принятом мусульманскими милициями Западного Бейрута. О войне между его людьми и "Force Lebanese". Читаю о том, как "Дженерал" объявил о начале борьбы за освобождение от сирийской оккупации - и о страшной резне 13 октября, последовавшей за взятием сирийской армией президентского дворца Баабда. Эта куча убитых и истерзанных стала последним событием гражданской войны. После этой резни сирийцы так и не ушли из Ливана - до 2005 года.

На следующий день я спрашиваю Жоржа - когда и где сирийские войска задержали его. Он не колеблется ни секунды: "Баабда, 13 октября 1990 года". Я спрашиваю: неужели он был там? Говорю, что у этого дня есть название, и о нем пишут в Интернете. Он удивляется. Я молчу. Он тоже молчит.

Я прерываю паузу: "Ты вчера рассказывал о том, как вы хотели привезти генерала Ауна в страну. Он в это время был в изгнании. Слово, которое ты не мог вспомнить - переворот? Вы пытались совершить переворот?" Он довольно смеется: "Точно - переворот! Ды, мы хотели - но у правительства везде были свои агенты, а мы были не очень организованы. Они узнавали все тогда же, когда и мы". У него хороший смех - открытый; так смеются за отдыхом, бесхитростной - но хорошей шутке.


Улица в центре Бейрута

Мы колесим по Бейруту - теплому, холмистому, неимоверно гостеприимному. Работаем на улицах. Общаемся - напрямую или через Жоржа - с демонстрантами, официантами, просто свободнотусуюущимися. В последний вечер мы едем по шоссе, уже разгруженному от транспорта - к демонстранту, который позвал нас к себе домой (!) пить арабский кофе. Проезжаем армейские казармы. Жорж снова вспоминает армейское прошлое - и с гордостью рассказывает, что армия Ливана - очень хорошо подготовлена. "Но это - не главное, за что мы уважаем армию", - неожиданно говорит он. "Армия - единственное, что есть в этой стране, в чем нет разделения на религии". Во власти президент - маронит, премьер - суннит, спикер - шиит, и это - статус-кво. В географии юг страны - шиитский, горы - друзов, северо-восток Бейрута - христианский, запад - суннитов, юго-запад - "Амаль" и "Хезболлы", с вкраплениями лагерей палестинских беженцев (в т.ч. - Сабра и Шатила). "А в армии у тебя - одна религия: Ливан", - говорит Жорж. Он горд этим. Горд, что был частью символа национального единства. Он очень хочет верить в то, что говорит.

Кофе над ночным Бейрутом.

У пригласившего нас квартира - в христианском районе большого Бейрута. Мы сидим на балконе и смотрим на вечерние огни, раскинувшиеся за темной водой.


Вечером в христианском районе

Наш гостеприимный хозяин (как и Жорж, он - довольно молод, и тоже служил у генерала Ауна) живет с матерью и младшей сестрой - "литтл систер". Мать встречает нас прекрасным кофе и бисквитами, которые мы, уже поужинав, почти не можем запихать в себя. Сестра спит. Говорим о том, кто в семье чем занят. Одна сестра - модель; еще одна - домохозяйка. А литл систер? Сколько ей лет? Учится? "Ей 24", - говорит парень, - "а не занимается она ничем". Пауза. "Она очень больна. Пьет лекарства все время. Если не будет пить - будет очень... как это... очень нервной". Мне лишь остается молча надеяться, что мое глупое любопытство не задело чувствительное место - но он, помолчав, продолжает. Мы раньше жили в Восточном Бейруте на самой Красной линии, говорит он (как и Жорж, он называет ее Красной; я привык - Зеленой). Литтл систер было семь месяцев, когда взрыв снаряда выбил окно и разнес часть комнаты. У нее - это... она испугалась. У нее - травма, головы - говорит он. Она должна была ходить в специальную школу. Ей 24, но внутри (он постукивает себя по черепу) - ей 12.


На бывшей Зеленой линии

Если ей сейчас 24, то семь месяцев ей было в 1982. Да, действительно: в 1982, когда Западный Бейрут систематически разрушали с воздуха фалангисты и израильская армия, - Восточный Бейрут массово обстреливала, как минимум, ООП. К тому времени гражданская война в Ливане продолжалась уже почти семь лет, и уже шесть лет, как ливанская армия - за исключением нескольких подразделений, подобно указанному выше, - практически, разошлась по своим общинно-религиозным углам.

Мы пьем крепкий кофе с кардамоном и смотрим на вечерний Бейрут. Мы говорим о том, что протесты проходят на удивление мирно - и о том, что совершенно все не хотят, и боятся, гражданской войны. В том числе - потому, говорит наш хозяин, что в каждом доме - по пулемету, ну или по автомату. "Так уж и в каждом? Даже после разоружения?" - подначиваю я его. Впрочем, реакция куда непосредственнее ожидаемой: хозяин саркастически ухмыляется в ответ на слово "разоружение", и вдруг, будто вспомнив что-то, приглашает нас в свою комнату.

На потолке его комнаты, как в детской, приклеены звезды и планеты, светящиеся в темноте. За окном - море. В шкафу - одежда... и пакет, который он достает, с гордостью и бережно. Пять туго набитых рожков. 150 патронов. На какое-то время, если что - хватит, - говорит хозяин, вытаскивая из-за повешенной одежды М-16. Армия во время войны, говорит он, была вооружена М-16, а все милиции с разных сторон - "Калашами". Он служил в армии, но купил себе и АК. Когда стало ясно, что придут сирийцы - он пришел домой и оставил М-16, а взял "Калашников". Для боя в городе, говорит, лучше "Калаша" - нет. Впрочем, воевать почти не пришлось - их разоружили довольно быстро; а М-16 осталась. Наш хозяин явно горд ею.

Он рассказывает о разнице в оружии и своей войне, держа в руке автоматическую винтовку. За стеной спит литтл систер. На потолочном небе светятся флюоресцентные звезды, за окном темнеет море, а чуть дальше - раскинулся огнями мирный Бейрут.


Крыши Бейрута.

Автор: gas-ton

Опубликовано: 26.12.2006